Шанайа Твейн: Биография

Глава четвертая

ГОЛОДНЫЕ ГОДЫ

Садбери лежит примерно в двух сотнях миль южнее Тимминса, и, несмотря на разницу в размере – Садбери крупнее раза в четыре, - он во многом его большой брат. Он был самым большим вокзалом на Канадской тихоокеанской железной дороге, пока в 1883-4 годах здесь не были найдены самые богатые залежи меди и никеля в мире. К 1888 году были начаты операции по выплавке металлов. Садбери быстро стал самым важным шахтерским центром в Канаде, и бóльшая часть его населения была трудоустроена именно в этой отрасли. Огромные залежи никеля и плавильные печи находились в Copper Cliff, Falconbridge и Levack. Садбери и его возросшее население до сих пор поставляют около одной пятой ископаемого никеля в мире и почти всю медь, добываемую в Онтарио.

Как многие города, где располагались месторождения, он почти век принадлежал одной компании, Inco (основанной в 1902 году как Международная никелевая компания). Хотя ко времени переезда в Садбери Твейнов в 1973 году значимость Inco стала падать, она все же обеспечивала работой более двадцати тысяч человек (население Большого Садбери сейчас 164000). Если Inco чихала, простуду подхватывал весь город. Почти все были как-то связаны с Inco: если они лично не были там трудоустроены, то их бизнес обслуживал шахты или работников.

После того как Джерри начал работу с Бюро по делам индейцев, Твейны переехали на Proulx Court, подковообразную дорогу прямо на северной границе Ханмера. Дом был куплен с помощью Дотации на жилье для коренных жителей, но все равно осталась большая сумма, которую семья постепенно покрывала каждый месяц. (В те времена, если коренной житель предпочитал жить в резервации, то государство обязывалось построить ему дом, а если он хотел купить дом вне резервации, государство давало какую-то сумму денег в помощь). Это было трехкомнатное бунгало площадью четырнадцать сотен квадратных футов с грязным полом в подвале, который, после жизни с четырьмя детьми в малюсеньком домике, казался особняком. Все дома в округе были построены из дерева, между досками были щели, которые закрывали деревья, что мало сдерживало промозглый ветер, который мел по мягкому желобоподобному полу. Зато озер для плавания и катания на коньках там было в изобилии.

В 1975 население Долины, как вместе называют четыре маленьких городка Вал-Карон, Близард-Вали, Вал-Териз и Ханмер, на 90 процентов состояло из «синих воротничков». Люди переезжали сюда, потому земля стоила дешево, а арендная плата была низкой. В Ханмере был супермаркет и парочка семейных магазинчиков. Кроме того, дороги были покрыты гравием, а не бетоном. Это было замкнутое общество рабочего класса, которое во многом стало таким из-за языка – 70 процентов населения Долины были франкоязычными, и не все из них говорили по-английски. Джон Браунинг, который в 1970х годах преподавал в школе Пайнкрэст, вспоминает, как трое из его учеников никогда не бывали в Садбери, и как девочка расплакалась, когда впервые увидела Оттаву, потому что «никогда не думала, что когда-либо в жизни окажется в подобном месте». Шахтеры воспитывали детей по старинке – если звонил учитель, это означало, что о них проблемы, даже, если на самом деле это было не так. Один мальчик проснулся однажды утром с наголо выбритой головой – так отец решил его наказать за незначительный дисциплинарный проступок.

Если они не бастовали, постоянные рабочие Inco хорошо зарабатывали; они могли позволить себе рыбацкие лодки и новые грузовики. Другие, как Джерри Твейн, работавшие лесорубами или лесниками и фермерами – в Долине все еще было несколько функционировавших ферм, - были на самом дне экономической пирамиды. Менее чем в миле от дома Твейнов на Concession 4 (потом улицу назвали Gravelle Drive) располагались дома, в которых до сих пор были грязные полы, и ближайшая водопроводная труба находилась в четырех кварталах.

Для Айлин не все сводилось к работе без игр. Она все еще была маленькой девочкой с детским энтузиазмом. Ей нужно было ходить в школу. Три года она ходила в Рэдвуд Акрс, в седьмой и восьмой класс – в основную школу Пайнкрэст, один год провела в средней школе Кэпреол и редко пропускала. В Рэдвуд Акрс Айлин и Линн Бонд стали лучшими друзьями, когда обнаружили, что обе любят лошадей, и их дружба продолжилась после перехода в Пайнкрэст. Линн жила на расстояние трех миль от Айлин в Ван-Кароне, и они сновали везде, где можно было увидеть лошадь. На Michelle Drive дальше от дома Линн был дом с пятнистым пони на заднем дворе. Десятилетние девочки не увидели ничего плохого в том, чтобы постучать и спросить: «Можно мы побудем с вашим пони?». Предупреждение о том, что животное не было особо объезжено, не отпугнуло Айлин, которая запрыгнула на его голую спину и верхом направилась домой к Линн. Они привязали пони на заднем дворе и забыли рассказать об этом ее отцу, который проснулся и подумал, что у него галлюцинации, и он видит слонов.

Ни один дом по соседству, где были лошади, не был в безопасности. Дионы, которые жили на дуге Proulx Court, также разрешили девочкам присматривать за своим пони. Самым большим триумфом Линн было разрешение ухаживать за Принцем Бадди, который, к сожалению, жил на ферме вниз по 69-ому шоссе. Девочки решили, что поведут его на местное шоу для лошадей. Мама Линн разрешила им при условии, что они обе утром в воскресенье пойдут в церковь. Потенциальные девушки-ковбои неохотно согласились и потом отправились на шоу. Айлин надела клетчатую рубашку Линн, а Линн была в одной из рубашек Айлин.

«Мы ничего не знали, не понимали, во что ввязались, – вспоминает Линн. – Но собрали лошадь, и мы были горячими девочками – мы собирались показать, на что были способны. Айлин учила Принца Бадди и командовала: "Ладно, иди рысью", и нужно было бросить все и выполнить эту команду. Этот пони был настоящей "горячей головой" и быстро приходил в ярость. Судьи сказали: "Вас выгонят с шоу, контролируйте эту лошадь", но она отчаянно решила научить его слушаться и довести занятия до конца. Это потребовало силы характера, потому что она выглядела там идиоткой. Все там прекрасно выполняли свою программу, а она, знаете ли… но, что бы ни случилось, она не упала с лошади. Излишне говорить, что мы не победили, но мы хорошо провели время».

Линн была натуральной бегуньей, тощей как хлыст. Они с Айлин вечно конкурировали; в шестом классе они часами учились делать сальто назад. Они обе умели сфокусироваться, когда хотели чего-то добиться. Линн побеждала на большинстве спортивных мероприятий, но разозлилась, когда Айлин выиграла соревнование по прыжкам в длину с места, и говорила друзьям: «Ну, нужно же было позволить ей хоть что-то выиграть», а потом, придя домой, жаловалась матери, потому что была очень зла на подругу.

Хотя учителя редко это замечали, у Айлин были еще и другие таланты. Как и Джерри, она обожала разыгрывать своих друзей, притворяясь на вечеринках, что бросит в них зеленую жижу. Однажды в классе она поймала Линн, предложив ей испеченное дома шоколадное пирожное. После того как оно было поглощено, она выдала себя смехом и призналась, что добавила в него слабительное. Через несколько месяцев Линн отплатила ей еще более сильным слабительным. «Я согнулась пополам от смеха, а ей, конечно, было не смешно, она расстроилась, но, эй, что посеешь, то и пожнешь, разве нет»?

«В школе были некоторые эпизоды, когда она делала довольно неприятные вещи, но это никогда не мешало нашей дружбе. Я помню, как подошла к своему шкафчику, и внутри оказалось письмо. В те дни я была не такой уж красоткой, но там было это письмо, и в нем говорилось о мальчике, и как он наблюдал за мной на переменах, и какая я, на его взгляд, красивая. И я говорю ей: "Айлин, посмотри, я нравлюсь этому мальчику, но я не знаю, кто он". Мы выходили на перемены и я была вся внимание, кто же на меня смотрит, и… оказалось, что письмо написала она, так что, конечно, я снова попалась на удочку. Она такое вытворяла, у нее было чувство юмора».

Пение стало приоритетным в доме Айлин, так как это была мечта, которая давала слабой психике ее матери отдых. В школе она предпочитала растворяться в толпе. Лори Макдональд, учитель музыки в Пайнкрэст, узнал о ней только благодаря тому, что одна из ее учительниц в Рэдвуд Акрс сказала ему: «Ты получишь отличную певицу». Айлин попросили спеть на вечере для родителей, где она ошеломила учительницу, сказав, что ей сначала нужно проверить с ее матерью, не записана ли она на выступление еще где-нибудь, а потом поинтересовалась, будет ли звуковая система и мониторы на сцене для ее выступления.

Во время своего первого урока пения, на котором весь класс пел хором популярные песни, он пытался прослушать ее. Когда он понял, что не может выделить ее голос из толпы, он спросил, не хочет ли она сама что-нибудь спеть. «О нет, совсем нет», - ответила она, скорее всего, вспоминая то давнее унижение в первом классе. Лори послушал еще и понял, что, в основном, когда класс пел песню, он не мог отличить ее от остальных. Но если она хотела, она могла заглушить всех – «Она хорошо себя контролировала».

Айлин удалось уговорить выступить перед своими одноклассниками в восьмом классе во время похода на озеро Halfway. Учителя Тед Эванс и Джон Браунинг присматривали за пятьюдесятью шестью подростками, заручившись помощью всего двух восемнадцатилетних квалифицированных спасателей, Уэнди Уикстон и Дженни Сачсалбер. Айлин взяла с собой гитару и в первую ночь в перерывах между игрой в юкер села у костра и сыграла небольшой сет, который включал хит Рэнди Ванвормера “Just When I Needed You Most”, “The Gambler” Кенни Роджерса и традиционную любимую скаутами песню “Barges”.

Для Айлин было недостаточно исполнить песню – нужно было спеть ее правильно. Джон говорит: «Она могла играть и петь и звучать чудесно, а потом неожиданно останавливалась и начинала сначала». Так получилось, что Уэнди и Дженни тоже гармонично пели и стали подпевать, а на следующий вечер все трое исчезли с костра. Они сидели и экспериментировали с гармоничным пением даже после того, как все ушли спать. Несмотря на то, что Айлин была лучшей певицей, она никогда не афишировала свои желания и будто плыла по течению. «Айлин была не таким человеком, чтобы выпячивать себя; она смотрела и слушала, а потом давала советы», - говорит Тед.

Организованная и прекрасно себя чувствующая в лесу Айлин договорилась разделить палатку с Лией Мершам, которая рано легла спать, потому что плохо себя чувствовала. К сожалению, она не застегнула молнию, и палатку атаковали комары. Джон и Тед наслаждались тишиной у костра, когда примчалась Айлин в отвратительном настроении. «Лия там храпит как дура, - пожаловалась она. – Палатка полна комаров, и я не собираюсь спать там с кучкой насекомых!» У Теда был грузовик с прицепленным к нему трейлером, поэтому Айлин взяла свое одеяло и отправилась спать в кабину водителя. Каждый раз, когда она ворочалась, грузовик качался, что мешало учителям, находившимся в трейлере.

На следующее утро, после того как они организовали погрузку детских вещей в автобусы, Айлин возместила ущерб от бессонной ночи по ее вине. «Мы с Джоном были голодны, в тот момент я мог сжевать его башмаки. – говорит Эванс. – Айлин говорит: "У меня есть бифштекс в холодильнике", и достала этот ломоть мяса. Я порезал его на части, мы поджарили его на углях и втроем насладились бифштексом, приправив его малка солью, и вкус был просто райским. Айлин была взволнована. Она сказала нам: "Здорово, что у нас есть настоящая еда, которую можно приготовить и поесть. Когда отец идет с нами в поход, то с собой он берет лишь муку и соль!"».

За два года, которые она провела в Пайнкрэст, Айлин редко делала что-то, чтобы покрасоваться перед своими сверстниками. «Она была замкнутым, робким, - вспоминает Макдональд. – Очень маленьким, худощавым, милым и незаметным ребенком, который никогда не красился – никаких теней для глаз, никаких причудливых причесок – она была приятной, милой тринадцатилетней девочкой с ужасными зубами. Она никогда не была модницей, синие джинсы и прелестный топ, она одевалась в простую одежду, которая не требовала серьезного ухода. Она скрывалась в толпе и делала все, чтобы не выделяться из нее».

«Она не была одиночкой. – соглашается Тед Эванс, который преподавал ей английский язык и физкультуру. – Она не была посмешищем, никто не показывал на нее пальцем, но и компаньонской она не была. Она не хотела присоединяться к баскетбольной команде, и устроила встречу своего приемного отца со мной».

Айлин подходила на роль кандидатки в команду – чувство баланса, осанка, сила, которая противоречила ее габаритам. Проблема была в том, что тренировки команды проходили утром в воскресенье, и это не укладывалось с ее выступлениями в субботу вечером. Однажды после обеда, когда Тед Эванс работал на автобусе, она попросила его поговорить с Джерри, который приехал, чтобы забрать ее из школы. Тед предложил подбросить ее до дома (в те дни учителям разрешалось это делать без необходимости присутствия сопровождающего). Джерри был слишком вежлив, чтобы сказать категорическое «нет», но Тед понял, что он не в восторге от этой идеи. Через неделю Айлин сказала, что она не сможет быть в команде. По ее словам, у нее было такое расписание, что ей нужно было после школы сразу приходить домой, делать уроки, поесть, отдохнуть, и вечером она шла выступать, и потом, когда она приходила домой, и все было уже сделано, она ложилась спать, а утром все начинала сначала. Даже в восьмом классе у нее было мало свободного времени.

Время от времени она бастовала против таких строгостей. Во время долгих поездок в тесной машине она и ее сестры могли поссориться, что заканчивалось остановкой машины, за которой следовала живительная прогулка, которая позволяла всем остыть и успокоиться. Однажды она и ее тетя Карэн поехали в город смотреть шоу мод, а потом решили сходить на фильм (в Ханмере был только автомобильный кинотеатр). Карэн позвонила домой и услышала от Джерри: «Нет, вы, девочки, должны вернуться прямо сейчас. Айлин, у тебя сегодня вечером шоу». Они остались и все равно посмотрели фильм, но по возвращении в Proulx им устроили взбучку.

Граница между школой, где она старалась быть одной из многих девчонок, и карьерой стала в большой степени важна для Айлин. Ее близкие друзья любили обе ее стороны и любили слушать ее пение, хотя она всегда некомфортно себя чувствовала, выступая перед близкими. Они шутили, что, если в доме будет гитара, то Айлин ее найдет. Линн Бонд просила ее играть свои песни, но, чувствуя между ними соперничество, она никогда не отказывала себе в том, чтобы подразнить подругу. Однажды в школе она серьезно пересекла черту, назвав ее «тве-тве-тве Твейн» (опять по аналогии с «бренчащим звуком» - прим. Carolina) и посмеялась над ней. Айлин это очень расстроило, и снова подругами они стали спустя время.

Пение одновременно было и ее отдушиной, и ее проклятием. «Шанайа постоянно пела – даже когда просто шла по улице. Меня это удивляло», - вспоминает Керри-Энн. Дома постоянно играло радио, и чья бы ни была песня – Элтона Джона, Carpenters, Fleetwood Mac или чья-то еще – она танцевала по комнате, сообщая: «О, я люблю эту песню». Лора Сьюрч могла съязвить: «Ты любишь каждую песню», - но Айлин это никогда не останавливало. Пение под радио или под плеер Джерри помогало ей сначала научиться, а потом оттачивать гармоничное пение.

«Айлин была очень серьезным ребенком. – говорит Кенни Дерасп. – Она много времени проводила в своей комнате. Она и я уходили в ее комнату, чтобы никто нам не мешал, и мы могли играть». Искусство создания, реального написания песен, отличалось от выступлений и стало прогрессивно важным. Оно было приватным, и в нем раскрывалась одиночка. Ей было десять, когда она написала свои первые песни. Первые две композиции – “Is Love a Rose?” и “Just Like the Storybooks” – были фантазиями об исполнении мечты, сказками, изложенными в рифме. В мечтах она ждала, что придет Фрэнк Синатра, суперзвезда, наиболее далекая от Северного Онтарио, похитит ее и унесет от всего этого. Более земной мечтой было желание стать бэк-вокалисткой Стиви Уандера. «Я хотела убежать от той жизни, – сказала она. – И я знала, что единственный честный способ это сделать, это быть похищенной. Потому что я бы чувствовала себя виноватой, если бы намеренно бросила свою семью».

Написание песен было возможностью укрыться от реальности. Они рождались из тишины, из одиночества. После одного выступления в Soo, она весь путь до дома сидела на заднем сидении машины и молчала. Затем, не говоря ни слова, она кинулась в свою комнату и через двадцать минут появилась с новой песней. Однажды для Sudbury Star Шэрон призналась: «Мне всегда было интересно, что тогда происходило в ее голове». Когда она была в хорошем настроении и не могла ждать, она постоянно спрашивала свою дочь: «Что ты написала за последнее время? Можно мне послушать? Что ты там делала все эти часы?» Шанайа говорит: «Я никогда не играла ей свою музыку. Очень редко я давала ей что-то послушать. Только, если чувствовала, что песня полностью закончена».

Зимой она писала в комнате, которую делила с Керри-Энн. Песни она писала на клочках бумаги, которые, как какой-то растерянный хомяк, оставляла по всему дому. В конце концов, она научилась собирать их в коробки под своей кроватью. Когда было тепло, она затаивалась в своем секретном месте, спрятанном в деревьях, которые беспорядочно росли позади их дома. Туда никто не приглашался, пока она ни затащила в лес свою тетю Карэн и ни шикнула для секретности. За руку она завела ее в небольшую рощу, окруженную кустарником и елями, гордо указывая на ее устройства для барбекю и камни, которые служили стульями, нагроможденные вокруг костра, на который она любила смотреть. «Сюда, - сказала она. – Я прихожу, когда хочу побыть одна и писать песни».

Пайнкрэст была маленькой школой без столовой, поэтому во время ланча дети, под присмотром учителей, ели в комнатах для отдыха. Они в спешке ели и торопились заняться чем-нибудь, что им предлагали. По возможности, Айлин извинялась за свой ланч и направлялась в комнату, которая также служила музыкальным классом. Там она брала гитару и начинала петь. Учительская находилась в соседнем помещение, так Лори Макдональд узнал, как хорошо она поет. Иногда он играл на пианино, пока она играла на гитаре, а в соседней комнате те, кто не знали, жаловались, что Лори слишком громко включил музыку. Вот только он не знал, что в те дни она часто вообще не ела во время ланча.

В годы, проведенные в Ханмере, семья Твейнов с трудом могла оплатить счета и купить еды. В те дни, когда не было процентного содержания, Джерри был чудаком, единственным индейцем на платежном поручительстве Бюро по делам индейцев в Садбери, и когда он гордо показал фотографии своих пятерых детей, белые работники бюро еще больше смутились. «Они его называли индейским агентом. – вспоминает Уиллис МакКей, который теперь является агентом по вопросом жилья в Первой нации Маттагами. – Он беспокоился о ряде дел, сталкиваясь, прежде всего, с проблемами жилья, воды и членства тоже. Джерри был очень искренним, преданным тому, во что он верил, всегда стремился получить лучшую жизнь для себя и своей семьи. Он беспокоился о людях вокруг. Если у нас были проблемы, он работал на нас; он старался помочь каждому. Он не отвечал "нет". Если он чувствовал, что с чем-то не согласен, то высказывался, не оставляя это без внимания, он вставал на нашу защиту. В то время было сложно и смело быть посредником между Бюро по делам индейцев и индейским народом».

Такая работа не только разочаровывала энергичного и смышленого мужчину, за нее скудно платили, включая краткосрочные контракты при отсутствии государственной оплаты. Зимой Джерри оказался без постоянной работы, не мог платить за аренду, и ситуация не улучшалась, по словам Карэн, из-за постоянного, присущего данной местности, расизма: «В Садбери всегда сначала увольняли индейцев». Джерри же еще и сам себе не помогал, потому как был слишком горд и упрям, чтобы получать подачки правительства. Он не хотел ни ходатайствовать о пособии, ни возвращаться в Маттагами или на Медвежий остров. «Для нас было бы лучше оставаться в резервации, - сказала Шанайа. – Но мой отец был слишком горд для этого. Он должен был быть независим от клана, и из-за этого мы долго голодали. Ему нужно было заработать хотя бы на скудную еду, потому что мы почти ничего не ели, а зимой он опустил руки, что было не хорошо».

Зимы в Ханмере были длинные и тяжелые, и все усугублялось еще больше, когда отключали электричество. Когда денег на поход в прачечную самообслуживания не хватало, одежду стирали в ванне в ледяной воде. «У нас не хватало еды; часто я шла в школу без ланча. – говорит Шанайа. – Сколько дней подряд вы можете продержаться без ланча? Иногда я делала сэндвич с горчицей, потому что была очень смущена, я бы сделала что угодно, лишь бы отделаться от учителей или получить разрешение пойти обедать в музыкальный класс и сидеть писать песни у пианино».

«Я очень хорошо знала, каково быть бедной, потому что вокруг у всех было хоть что-нибудь. По дороге из школы мы с моей сестрой Джил чувствовали запах готовящегося у всех обеда. Мы им так завидовали и называли "ростбифными семьями". Мы считали ростбифные семьи нормой, а тех, у кого были кирпичные дома, - богачами, потому что только богачи могли позволить себе иметь такой прочный дом. Всех, кто готовил мясо, мы тоже причисляли к богачам, потому что для нас это не было нормальным. Если кто-то позволял себе съесть лишнюю картофелину, кто-то и вовсе оставался без картошки. Единственным мясом, которое мы ели, был говяжий фарш, а осенью из резервации иногда приходила маленькая коробка с лосятиной или рыбой – но этого определенно было мало на семь человек. Мы ставили капканы на кроликов и ели их, а говядина была роскошью».

Несмотря на то, что его семья считалась членом клана на Медвежьем острове, Джерри очень уважали в Маттагами за то, что он делал для тамошнего общества, и ему были готовы помочь в ответ. «Они были для нас больше члены клана, чем те, кто проживал здесь на Медвежьем острове, мы считали их семьей. – подтверждает Уиллис МакКей. – Если бы мы знали, что они страдали, мы бы отдали все, что имели: лосятину, медвежатину, крольчатину, оленину и куропатку». Однако жизнь за счет земли была недолгой в условиях климата Долины.

«Определенно, бывали сложные времена, часто нам приходилось сворачиваться клубком у печки, потому что мы не могли платить за отопление. – сказала Шанайа. – Мы ложились спать в куртках, буквально замерзая. Так никому не хочется жить; в таких условиях и умереть можно. Я не думаю, что родители бы позволили нам умереть, они бы отвезли нас в приют, но мы испытывали собственные силы, доводя их до предела. Мы делали все возможное, чтобы скрыть это от других людей».

«Я понимала, я не стыдилась этого, но очень осторожно скрывала нашу жизнь. В Канаде, если семья не будет осторожна, Детская служба может забрать детей. Школы за этим следят».

Реальность о страшных работниках общественных служб была несколько иной. Учителя в Пайнкрэст редко любопытствовали о семейных обстоятельствах, разве что их просили об этом. Корень этого страха мог быть из-за беспокойства Джерри, основанного на том, что в прошлом индейских детей часто отправляли в специальные школы вдали от дома. Внешне Твейны демонстрировали сплоченность: их одежда была чистой и без дыр, их пассивное поведение никогда не привлекало внимания к их домашним проблемам. Те дни научили Айлин маскировать, скрывать реальное положение вещей за вежливой улыбкой. Показывать всем видом, что все хорошо, когда в душе бушуют страсти, это необходимый урок для будущей суперзвезды.

Несмотря на сомнения некоторых в бедности Твейнов (наиболее заметно это выражено в антинашвиллской полемике Лоренса Лимера «Три аккорда и правда»), несомненно они страдали гораздо больше большинства своих современников. Кенни Дерасп, чьи родители развелись, часто жил с Джерри и Шэрон, которых он считает своей второй семьей. Когда ему было восемнадцать, он получил грант, чтобы вернуться на учебу в школу, и с этих денег он заплатил им за питание. «Их, наверное, ранило то, что я решил им заплатить; но им было сложно отказаться. Им было тяжело – один доход и пятеро детей, которых нужно кормить и одевать, - но они, казалось, справлялись. Денег очень-очень не хватало. Они все время переживали, как им оплатить счет за электричество зимой, счета за дом, потом еще и машина сломалась. Я очень часто чинил машину Джерри. По утрам я ездил с ним на работу, и у него был старенький побитый Dodge. Топливный расходомер в нем не работал, и мы вечно возили в багажнике канистру, которой порой едва хватало, чтобы добраться до заправки. Всю дорогу мы ругались, надеясь, что бензина хватит, чтобы проехать еще хоть немного. Однажды бензин закончился, и мы нашли в багажнике галлон газа для плиты, и пришлось воспользоваться им, чтобы доехать до заправки».

«Мы часто ели обеды быстрого приготовления – макароны и сыр в коробке, в те дни они стоили, наверное, двадцать центов за коробку. Там было немного лапши и сыра, которые смешивали с молоком. Добавьте туда булку, и блюдо было достаточно тягучим, чтобы его хватило на всех».

«В доме точно царила любовь. – говорит Кенни. – Ссоры тоже были, это было довольно шумное хозяйство, очень энергичное. Все шумели, дети кричали: "Дэррил сделал то… Марк стащил мою игрушку". Дом все время был в каком-то возбужденном состоянии, всюду бегали дети. Иногда Шэрон сидела в кухне и приговаривала: "О, Боже мой", и наводила этим панику».

Дисциплина в семье устанавливалась жестким и традиционным методом - Джерри и его ремнем. «В нашем доме ничего не стоило схлопотать за что-нибудь. – вспоминает Шанайа. – Лично я не считаю, что это было неправильно. Все мы со слезами возвращались в свои комнаты, но это не сильно влияло на нас; нам не нужна была терапия из-за наказания ремнем». Иногда Джерри переусердствовал. «Родители могут выйти из себя. – говорит она. – Бывало, отец слишком много бил, слишком сильно».

Несмотря на то, что дети редко бывают в курсе всей картины, все друзья Айлин вспоминают странные истории. Когда ей было семь, семья Колетты Сэйнт Аманд (теперь Дэль Фрэйт) жила на Gravelle, в квартале от Proulx Court. Ее мама вспоминает «маленькую Айлин, которая жила на соседней улице и приходила играть, и я каждый раз ее кормила. Она была вечно голодная».

Но молоко всплывает во всех воспоминаниях. Для большинства детей рабочих оно вездесуще, постоянно присутствует в их жизни с того времени, когда они еще не умеют говорить. Никто не ограничивает молоко.

«Я достаточно знала, чтобы понимать, что дом Твейнов не такой, как мой. – говорит Колетта. – Но у меня отложилось в памяти, как однажды Айлин хотела чего-нибудь попить, и ей не разрешили выпить молока. У них было молоко, но его оставляли для мальчиков». Когда Лора Сьюрч впервые осталась у них в 1979 году, она выпила все, что было припасено семьей на завтрак. «Я выпила много молока, и она сказала мне, что в их доме нет печенья, шипучки, чипсов и недостаточно молока. Она вообще-то ходила в школу без ланча. Она не жаловалась».

Порой Айлин говорила Линн: «Сегодня тебе нельзя ко мне прийти, не то время». Теперь Линн знает, что причиной тому был недостаток еды, и на лишнюю тарелку положить было нечего. Однажды она приходила к ним на чай, и из еды ей предложили только «молоко, сахар и хлеб. Они очень странно ели хлеб: клали его в миску, добавляли молоко и сахар. Я так никогда не пробовала, и что? Эй, некоторые люди на ужин едят блины или макароны с маслом. Это было необычно, но Айлин никогда не жаловалась, поэтому я думала, что ей так нравится».

Волей истории и обстоятельств, Твейны были невозможной семьей, которая, тем не менее, держалась вместе, несмотря на опустошающие влияние жизни за чертой бедности, благодаря силе воли Джерри и вере Шэрон в талант дочери. «Для ее родителей, карьера Айлин была всем. – вспоминает Лора. – Всем. Все оставшиеся деньги тратились на нее, на уроки вокала; ее родители очень хотели, чтобы у нее получилось». Они были готовы пожертвовать деньги на питание, чтобы заплатить за уроки вокала, на бензин, чтобы доставить ее на место выступления, что также налагало на семью дополнительные трудности.

Больше всего пострадало ментальное здоровье Шэрон. Непрекращающаяся нищета вытягивала из нее жизненные силы и погружала в депрессию. «Когда нас стало нечем кормить на завтрак, - говорила Шанайа. – Мама не вставала с пастели. Она не хотела просыпаться утром. И таких утр было много. Мы возвращались из школы, а она все еще лежала в пастели. Она была в депрессии, но у нее на то было много причин. Иногда она говорила: "Мы не можем позволить себе пойти купить еды, а буфет пуст, так что, я думаю, я сегодня останусь в пастели. Или три дня."»

«Когда не можешь накормить своих детей, очень трудно. – говорит Шанайа. – Моя мама часто опускала руки. Так было проще. Она бывала в депрессии, но я всегда считала ее вполне нормальной. Я никогда не считала ее ужасной, она была довольно консервативной женщиной. Она любила читать. Она хорошо себя чувствовала за чтением. Она проверяла, не пила ли я из бутылок в клубах. Жизнь просто сыграла с ней злую шутку. Пройди ее жизнь как-то иначе, все было бы гораздо проще».

«Одержимость мамы моей музыкой помогала ей в сложные времена. Она вставала с пастели, потому что хотела послушать мои песни. Потом садилась у телефона и договаривалась о выступлениях. Для нее это был спасательный круг. – рассказала она в программе VH-1 “Behind The Music”. – Ее мечтой был мой успех, это была ее страсть. Думаю, она бы сдалась, если бы не занималась моей музыкой. Ребенком я чувствовала свою ответственность, стараясь музыкой сделать маму счастливее. Мама не говорила: "Если ты бросишь музыку, я зачахну". Я просто понимала, что если бы я сказала: "Я не хочу", ее мир бы рухнул».

В 1978 все стало еще хуже: Джил ушла из дома. Ей было всего четырнадцать, и почему именно она ушла, сейчас никто не хочет говорить, хотя ее точно раздражали правила, установленные Джерри, что никаких свиданий с мальчиками и косметики до шестнадцати лет. (К тому времени, когда ей исполнилось шестнадцать, у нее уже была Мэнди, собственная дочь.) Тед Эванс очень хорошо помнит Джил. Она с рвением изучала английский язык. Я поощрял писание, и Джил много для меня писала. У меня была программа ведения дневника, который, по своей природе, являлся личным. Хотя она никогда не говорила о своей личной жизни, она хорошо разбиралась в людских отношениях. Джил была – да и в Айлин это было - наблюдателем; они обе просто наблюдали со стороны. Джил была черствее Айлин, в ней не было мягкотелости, присущей ее сестре. Я часто ее ловил за этими наблюдениями. У нее было почти взрослое восприятие мира, и она была сильной писательницей. Мое впечатление, мой инстинкт подсказывал мне, что что-то ее гнетет в личной жизни, но так никогда и не узнал деталей, но я и не любопытствовал.

Раз Джил ушла из дома, Айлин стала старшей, и на ее плечи легло больше ответственности. Лора помнит, как она брала все в свои руки и старалась сделать, чтобы дальше все было, как раньше. «Вроде бы, мы были в самом центре наших семейных неприятностей. – вспоминает Шанайа. – Я взяла все в свои руки и была якорем спасения для семьи. Я гладила папины рубашки и готовила по утрам кашу для детей».

Депрессия Шэрон обострилась, потому что к 1979 году карьера Айлин перестала прогрессировать. Несмотря на то, что за свои шоу она зарабатывала какие-то деньги, их не хватало даже, чтобы покрыть расходы на дорогу туда. «Моя мама больше была сценическим родителем. – говорила Шанайа. – Отец же был более практичен. Он принимал решение, стоит ли ехать куда-то, чтобы выступать за даром, или лучше оплатить счет за отопление. Однажды отец решил, что мы не можем позволить себе поездку на выступление в другой город. После того как я отправилась спать в свою комнату, я вылезла из окна, и мы вместе с мамой уехали».

Деньги шли на демо-записи и поездки, но звукозаписывающие компании никогда не звонили. Милая малютка была чем-то новым для сцены, а вот нерешительный подросток никому нужен не был. Когда Таня Такер пела “Delta Dawn” и “Would You Lay with Me (in Field of Stone)”, она была просто преступно привлекательной. Таня знала, что она сексуальна, и пользовалась этим. Айлин же свое тело ненавидела и старалась скрывать. У нее очень рано появилась грудь. В возрасте одиннадцати лет она играла во всякие подвижные игры: верховая езда, бег по лесу, лазание по деревьям, катание на льду – и вдруг ее тело стало ей мешать. Она продолжала делать все то же самое, а мальчики стали смотреть на нее совсем по-другому, но она же не изменилась. Не в сознании, по крайней мере.

«Всю свою юность я скрывалась за мальчишеским образом, стараясь скрыть фигуру. – говорила она позднее. – Я хотела навсегда остаться этим сорванцом с широкой грудной клеткой. Я не хотела никаких изгибов на теле, потому что они привлекали ко мне внимание. Как будто у тебя наилучшая форма, и чем больше этих изгибов, тем более заметной ты становишься. А тебе не хочется быть заметной».

«Мне нравились мальчики. – смеется Колетта Сэйнт Аманд. – Я не была такой, как Айлин, хотя она была очень-очень развитой. Люди думают, что она делала операцию; ничего подобного. Она просто прятала фигуру, носила мешковатую одежду, большие свитера. Она была очень стеснительной и застенчивой из-за этого. В девятом классе она ненавидела переодеваться перед физкультурой в присутствии всех. Она не рисовалась; многие девочки носили обтягивающие кофты с глубоким вырезом, а она так никогда не одевалась – никогда».

По собственному признанию, Колетта сходила по мальчикам с ума, но слишком боялась последствий, чтобы что-то делать в этом направлении. Как и Айлин, ей не разрешалось оставаться наедине с мальчиком до шестнадцати лет, но это не мешало им с открытыми ртами слушать тех девочек из их класса, которые через все это уже прошли – или, по крайней мере, хвастались, что прошли. Айлин могла ответить взаимностью, если мальчик был в ней заинтересован, вспоминает Линн: «Был мальчик по имени Майк Пирраульт, он был самым симпатичным в классе, я была страстно увлечена им, а ему понравилась она. Она чувствовала, для нее этот человек или нет. Она знала, чего хотела. Потом она двигалась дальше. Но никогда не за кем не бегала».

Подростковая мода 1970х не вращалась вокруг известных марок. Девочки редко носили юбки, либо они не были короткими, иначе можно было прослыть дешевкой. Они носили джинсы с блестящими кнопками вокруг карманов и сзади, или клёши, настолько широкие, насколько возможно. Колетта устроила переполох из-за белых супер-клёш, в которых можно было спрятать коньки. Они носили мешковатые кофты или свитера, а на ногах - кроссовки.

Айлин стало легче, когда она стала общаться с Колеттой, потому что Колетта в жизни любила комфорт, а это означало, что они много времени проводили у нее дома, где было в изобилии молока и печенья. Они беседовали, мечтали о мальчиках и свитерах, слушали записи Alan Parsons Project и Meatloaf – пока мама Колетты ни услышала текст песни “Bat Out of Hell” и ни отправила ее прямиком в мусорную корзину. Айлин опустила Колетту с небес на землю, показала, что быть самым богатым ребенком в классе не такая уж важная вещь, которая не должна создавать препятствий для дружбы, тогда как самой Айлин приходилось сбегать от сложностей жизни на Proulx Court. В девятом классе они выходили из автобуса в пятнадцати минутах от средней школы Кэпреол, тогда как Линн ходила в бóльшую по размерам школу Конфед (домочадцы Колетты беспокоились, что в Конфед были наркотики, ну а Джил тоже ходила в Кэпреол). Лора Сьюрч сидела впереди них, и они все между собой дружили.

Лора и Айлин тотчас же привязались друг к другу и стали друзьями на всю жизнь. Лора, которую сначала воспитывала бабушка, а затем – тетя, знала, что такое бедная семья. У нее были свои мечты – в основном, она хотела уехать из Ханмера. Лора знала, что Айлин скрывала под маской, или, возможно, намеренно ей показывала, что ненавидела школу. Лора часто оставалась в Proulx, и видела, как ее подруга страдала, стараясь все наладить. Лора говорит: «У меня она кушала, и я делилась с ней едой и вещами, но дома она всю еду, какая была, отдавала детям. Дэррил и Марк понятия не имели о происходящем. Ее братья были надоедливыми маленькими монстриками. Всегда. Всегда надоедали. Она не видела никакой пользы от школы, просто должна была туда ходить. Ей нравился английский язык, а мне – математика. Что нам обоим нравилось? Ничего».

Юмор Джерри не мог склеить все и навсегда. Ни он, ни Шэрон почти не появлялись на людях. «Вся семья стала какой-то холодной и недружелюбной. – рассказывала журналу People Керри-Энн. – Наши родители редко обнимались или проявляли какие-то чувства друг к другу». В последние годы жизни в Ханмере отношения Твейнов почти прогнулись под тяжестью бедности и не оправдавшихся надежд. Когда завязывались серьезные ссоры, Шэрон уходила от Джерри. «Обычно они выясняли отношения в ходе спора, а позже Шэрон в плохом настроении приходила ко мне. – говорит Карэн. – Когда они друг на друга злились, то приходили ко мне и успокаивались».

В конце 1978 года, измученная депрессией Шэрон, Айлин уговорила ее отвезти семью в Торонто, где, как она знала, были программы помощи нуждавшимся семьям. «На следующий день, когда папа ушел, я сказала маме сесть за руль. Я сказала: "Все, что от тебя требуется, это вести машину". Не знаю, почему она меня послушала. Наверное, она была в шоке. Мы отправились в Торонто и приехали в приют. Наконец-то, у нас каждый день была еда».

«Мой отец был в бешенстве и долгое время не мог нас найти. Я сказала маме: "Не говори ему, где мы". Я не намерена была возвращаться к прежней жизни. В Торонто я нашла работу певицы, мама была поваром в том же клубе, а по выходным я отвечала на звонки. В конечном счете, мы оставили приют и перебрались в предоставленный нам дом».

Когда семья объединилась вновь, Джерри понял, что должен что-то сделать. Он был сыт по горло офисами, бумажной работой, бюрократией, голодной жизнью, депрессиями Шэрон и едва ни развалившейся от всего этого семьей. В летние месяцы многие его собратья занимались посадкой леса. Деревья, как он понимал, были природным, но возобновляемым ресурсом, поэтому, по словам Карэн, начал интересоваться: «Сколько деревьев вы посадили? Сколько часов это заняло?» Тогда у него появилась идея создать собственную компанию. Время работы с Бюро по делам индейцев пригодилось, потому что он знал, как играть по правилам этой системы, когда канадское государство стали мучить приступы вины за жестокое обращение с коренным населением.

Джерри получил грант на посадку деревьев и устроил на работу индейцев. Ханмер располагался слишком южно, и там всем уже заправляли большие предприятия. Бизнес был возможен в округе или на севере Тимминса. Тимминс – их родной город, и возвращение туда определенно порадовало Шэрон и даже, возможно, помогло спасти их брак. Он настоял на том, чтобы она помогала ему вести бизнес. Решение было принято, и летом 1980 года Твейны переехали в маленький домик на улице Balsam Street South 137 прямо напротив похоронного бюро.

Единственное, что пострадало от переезда – это карьера Айлин. Расстояние сделало возможным для нее принимать участие лишь в самых важных шоу. По секрету говоря, ей стало легче. Наверное, она смогла, наконец, быть нормальным подростком.

<<<Предыдущая глава || Следующая глава>>>

Автор Robin Eggar

Перевод на русский язык сделала Carolina

shania.net.ru © 2005-2008