Шанайа Твейн: Биография

Глава пятая

ЧЕРНЫЕ МОШКИ И ДУХОВЫЕ ОРКЕСТРЫ

Айлин нравилось заниматься посадкой деревьев. «Каждый год мы сажали миллионы деревьев. – тоскуя, вспоминает она. – Это была замечательная жизнь: дорог там не было, если мы не прокладывали их сами, мы были полностью изолированы, нанимали только индейцев. В этом еще одна ирония, которая живет в сознании многих индейцев: "Мы сажаем деревья, а они их вырубают"».

«Я любила затеряться в лесу. Я не боюсь оказаться в своей среде и выполнять тяжелую физическую работу. Я была очень сильной, каждый день в любую погоду проходила мили пути, неся на себе тяжелые грузы с саженцами. Невозможно вымыть голову шампунем, помыться с мылом, нанести дезодорант или косметику – нельзя использовать ничего с запахом – вещи приходится стирать и полоскать в озере, потому что жуки даром времени не теряют – могут и лося сожрать. Такова была жизнь в суровых условиях. Зато я много писала; в ту пору я была очень творческой. Я сидела одна в лесу со своей собакой и гитарой и просто писала песни».

В финансовом плане, бизнес Джерри Твейна по спасению лесных массивов был призван спасти семью. Первые два года, когда бизнес только зарождался, были трудными. Несмотря на то, что он получил грант, Джерри все равно вынужден был взять ссуду в банке, чтобы купить дополнительное оборудование, а потом нужно было заключать контракты. Один из бывших нанимателей, Министерство национальных ресурсов, предложил несколько ранних контрактов, а когда бизнес пошел в гору, присоединилось больше частных лесных компаний. Выполнять заказы компания Джерри начала в апреле 1981 года.

Посадка деревьев является в северном Онтарио общепринятым лесным бизнесом. Когда лес на какой-то территории вырублен, землю очищают и сажают саженцы, не вперемешку, как бывает в природе, а прямыми линиями, что, через несколько десятилетий, позволит легче их вырубить. Посадка деревьев – церемония посвящения для обеспокоенных состоянием окружающей среды студентов, которые каждое лето отправляются на север, чтобы обнаружить для себя, что леса полны разнообразных насекомых, злых медведей и недружелюбных местных жителей, которые презирают мягкие манеры южан и их привычку обнимать деревья. Это низкооплачиваемая, противная и изнурительная работа в летнюю жару, часто в милях от цивилизации. Саженцы должны быть посажены на равном друг от друга расстоянии в три фута и на правильной глубине. Если эти условия не соблюдены, то оплаты не будет. В начале 1980х расценка была от пяти до шести центов за дерево. Карэн Твейн, которая «наверное, была хороша для женщины», в среднем сажала тысячу деревьев в день, зарабатывая 50 канадских долларов за рабочий день, который начинался до рассвета и длился от двенадцати до шестнадцати часов.

Джерри был рожден для такой работы: он был физически сильным, чувствовал себя в лесу как дома и знал, как мотивировать коренных канадцев, которые у него работали. В основном, он нанимал людей их племен кри и оджибве с острова Манитоулин или с Лосиной фермы и Mooseonee в Бухте Джеймса. Будучи из общественных групп, которые часто не могли трудоустроиться, он предлагал им разумную зарплату за шесть месяцев работы. Их делили на бригады по шесть или семь человек, во главе которой стоял бригадир.

Джерри сажал деревья по всему Онтарио. Снаряжение доставлялось на опорный пункт в Гогаме, Матсоне, Харст или Мунбим, где заканчивался асфальт, и бригады расходились по лесным, покрытым галькой, дорогам. Лагеря состояли из пары трейлеров с провиантом, свежей водой и портативной кухней; большинство рабочих спало в палатках. Это было семейное дело – с самого начала в него была вовлечена Шэрон, двадцати трех летний брат Джерри Тим был бригадиром, так же и Карэн, если не уезжала в Тимминс заниматься бумагами, домом и детьми, которые нагромождали горы из грязного белья каждую пару недель. Джерри (старший) и Селина занимались готовкой еды, поэтому когда бригады в часов семь или восемь вечера плелись обратно в лагерь, их всегда ждала горячая вода – «бобы, хлеб и чай по утрам, жаркое и стейк на вечер; мой брат следил, чтобы у всех была хорошая еда. – говорит Карэн. – Ребята не возражали, когда им говорили, что делать, потому что мы, в основном, каждое лето нанимали одних и тех же людей. Там мы были большой семьей».

Никому не разрешалось брать с собой алкоголь или наркотики в лес. Любого пойманного немедленно увольняли, и ему приходилось самому искать дорогу домой. В конце каждой посадки организовывали вечеринку. Джерри, который тогда почти не пил, привозил пиво, но не больше двух или трех бутылок на одного рабочего.

Условия жизни в лагере были спартанские. Вещи стирали в озерах, а если поблизости не было ни одного водоема, протягивали шланг из одного из фургонов. Погода могла резко испортиться: проливной дождь и иногда, особенно в августе, гроза с градом размером с гальку. Летом в северных лесах активную жизнь ведут насекомые. Комары могут почувствовать ненатуральные запахи как шампунь или духи за мили и примчаться быстрее реактивного снаряда. Средства, отпугивающие насекомых, работают в единичных случаях, и, если есть хотя бы один открытый сантиметр кожи, жуки найдут его и съедят вас заживо. Хуже всего было в июне и июле – это сезон черных мошек. Черные мошки – это маленькие летающие кусачие твари, которые атакуют маленькими облачками как в библейской казни. В середине лета черные мошки собираются в такие большие рои, что их можно проглотить вместе с обедом, миллионы и миллионы безжалостных жуков, которые незаметно кусают и оставляют кровоточащие раны. «Представьте себе самую худшую погоду, лютый мороз или гнетущую жару, и это даже близко не сравнимо с возможностью быть съеденным заживо черными мошками. – говорит канадский исследователь Джефф МакИннис, который сажал деревья в северном Онтарио. – Временами мне казалось, что если я прилягу хотя бы на минуту, они постепенно меня убьют».

К лету 1987 года на Джерри работало семьдесят пять человек. Бригадирами были Джон Родригис, Дэйв Родригис, Ким Спенс, Тим и Карэн Твейн…и Айлин и Керри-Энн. Айлин начала сажать деревья сразу, как смогла, и после окончания средней школы в июле 1983 года, она стала бригадиром. Правда, девочкам сделали небольшую поблажку, разрешив спать в трейлере, припаркованном на некотором расстоянии от основного лагеря, так что они могли наслаждаться уединением. Ее двенадцати струнная гитара была первой вещью, которую она брала в поездку, и их с Керри-Энн пение эхом разносилось по лесу. Вечерами, когда она не могла рано заснуть из-за сильной усталости, Айлин брала гитару к костру и пела после ужина. Семья шутила – не без причины, - что Айлин пела так громко, что отпугивала любопытных медведей, рыщущих в поисках еды.

В 1982 году Кенни Дерасп вместе с группой ездил выступать в Геральдтон. «Около полудня в нашу дверь раздался стук, который нас разбудил. Это был Джерри, который в этой местности сажал деревья. – вспоминает он. – Той ночью они пошли в бар. Айлин, которой было шестнадцать, встала и спела несколько песен, облаченная в свои рабочие сапоги и джинсы».

В лесу в Айлин не было ничего женственного. Играть в игры там было не нужно, она могла забыть о своей сексуальности. Несмотря на то, что ростом она была лосю по колено, она была крепкой девчушкой, которая не терпела глупостей со стороны рабочих. «Там я даже не думала о свиданиях. – говорит она. – Часто приходилось просыпаться в четыре утра, когда вставать и идти сажать деревья совсем не хотелось. Я была одной из ребят - на самом деле, была. Я работала так же усердно, как каждый из них - если что, то даже усерднее. Я никогда не старалась обгонять или наработать больше остальных и заслужила громадное уважение моих рабочих. Я могла дать людям инструкции, как надо делать, несколько раз. Если они не понимали, могли быть свободны. Если они жульничали, их увольняли, и они могли идти к ближайшей дороге. На это мог уйти день. Мошенничество унижает других людней».

Твейны всегда с уважением относились к своим рабочим, коренным канадцам. Когда она не была в лесу, Айлин занималась бухгалтерией, поэтому регулярно связывалась с банком CIBC и Zedel’s Fresh Mart, вела небольшие расчеты и делала заказы в продовольственном магазине на улице Tisdale 49 за углом дома Твейнов.

«У Шэрон и Джерри на посадках работало много коренных жителей, - вспоминает Пэм Кардас, которая начала работать в бухгалтерии Zudel в 1982 году. – И мы частенько продлевали им кредиты. Они могли придти и сделать покупки без оплаты, а потом Джерри проверял, чтобы нам заплатили. Счет всегда был в порядке, но, когда работаешь по такому контракту, кредит необходим, так как не всегда удается правильно распределить средства, поэтому мы оказывали им услугу. Когда кто-то приходил, я должна была связаться с Айлин. У самих Джерри и Шэрон деньги не особо водились – их доход был ниже среднего, если они вообще ни жили в бедности, - но они не жульничали. Они были бедными, но честными». Порой Твейны задолжали суммы до 25 тысяч канадских долларов, которые они всегда выплачивали.

Выплачивать зарплату рабочим было довольно трудно. Большинство из них не жило в Тимминсе, некоторые едва могли читать и писать, у них также не было активных банковских счетов или двух форм фото-идентификаций. Во второй половине дня по пятницам Айлин регулярно водила от пяти до пятнадцати работников в банк CIBC на Pine и Third и стояла в очереди, чтобы убедиться, что они получат достаточно денег на выходные. До начала эры банкоматов, выдающих наличные деньги, очереди были длинные и медленные.

«Айлин было легко заметить. – вспоминает Кэрол Кирага, которая была банковской служащей в CIBC в 1985 году. – Чтобы позволить Айлин расплатиться с рабочими, мы разрешали ей заверять чеки. Когда кто-нибудь подходил к кассиру, я давала Айлин сигнал, и она подходила к служащему банка и представлялась: "Привет, я Айлин Твейн, и у моих родителей здесь открыт счет, и я гарантирую вам, что это Джон Доу."»

«Она была милашкой, маленькой девчушкой с конским хвостиком совершенно не использовавшей косметику, она и не была ей нужна; она всегда улыбалась, была очень приятной. Она всегда была одета в джинсы и в джинсовую кофту, и я с ней болтала. Было мило с ее стороны ходить и делать это для них. Можно сказать, что она немного участвовала в руководстве компанией, и ей доверяли. Не знаю, был ли бизнес успешным, но у них всегда были деньги на оплату представляемых ими чеков. Они зарабатывали от 600 до 2000 канадских долларов, большие счета, особенно в 1985 году».

«Аборигены-рабочие почти не говорили, но эти парни уважали ее. Я всегда нахожу коренных жителей очень застенчивыми. Они очень почтительны, и, могу сказать, что она была у них лидером. Они были очень довольны тем, что она для них делала. Они все время говорили: "Спасибо, спасибо", и когда она выполняла свои обязанности, она уходила своей дорогой, а они – своей до следующего раза».

В конце октября начало зимы завершало сезон посадки деревьев. Зимой Джерри обслуживал шахты, проводя линии и отмечая границы. Тимминс постоянно мечтает, даже живет верой в открытие нового месторождения. Участки земли, на которых ведется добыча, могут работать до пяти лет, после чего они должны быть обновлены. Разметка участка не может быть произведена в офисе, она выполняется на месте. В каждом из четырех углов ставятся столбы. От угла к углу проводится линия, потом в каждом углу вешается ярлык и месторождение регистрируется в горнодобывающей компании. Джерри не обладал правами на разработку земель, потому что выполнял субподряды для Seymour Sears и компаний в далекой Wawa. Чаще всего Джерри оставлял саму разметку своим наемным индейцам; он доставлял их на места разметки, до некоторых из которых можно было добраться только на вертолете, снегоходе или снегоступе, и проверял, чтобы все было нормально. Зимой разметчики, которые жили в палатках при температуре ниже пятидесяти градусов, полагались на Джерри, который снабжал их всем необходимым.

Бизнес дал Айлин передышку. Так как Шэрон была занята, это сняло груз с ее плеч и позволило вести жизнь нормального подростка в средней школе. Если были возможности, они их использовали, но Садбери был в трех часах езды от них, а Торонто – в десяти. Ее звездное будущее не было перечеркнуто, а лишь отложено в долгий ящик.

После Ханмера Тимминс казался пятнадцатилетней девочке метрополисом. Но все же, в каком-то смысле, это был шаг назад на двадцать лет. Там была лишь одна поп, одна кантри и одна французская радиостанция и только два телевизионных канала (MuchMusic, канадский ответ MTV, не существовал; MTV возник только в 1981 году). Когда небо было ясное они могли поймать WLS Chicago – настоящее FM радио – полное новых звучаний, новых групп и цеппелинов. Подросткам там было не особенно чем заняться. Мест для гуляний в Тимминсе не было, ресторанов быстрого питания – тоже, за исключением противоположного Mc’Donald’s’у Hollinger Park’а. Веселье было на открытом воздухе.

Летом был парк для катания на скейтбордах и автомобильный кинотеатр. Свобода приходила с машиной. Вождение было необходимо. Как только подросткам исполнялось шестнадцать, и они получали водительские права, они могли ездить отдыхать на озера и реки или на Холм для свиданий. Это было любимым занятием в летние каникулы. Поехать на холм к радиостанции, выбрать песню из их музыкального меню, в котором было пятьдесят рок, двадцать кантри и десять французских популярных хитов, и посвятить ее девушке или друзьям и родственникам, если не было девушки, которые слушали радио дома.

Зимой, которая длилась шесть месяцев, был хоккей. Хоккей в Тимминсе всегда занимал важное место. В городе родилось много серьезных, нешуточных звезд хоккея, таких как Стив Салливан, братья Фрэнк и Питер Маховлич и Аллэн Стенли – мужчины, способные совершить решительный прыжок из фермерских команд в НХЛ. Здесь всегда были разно-уровневые хоккейные лиги для мальчиков, а для девочек…команда поддержки. Вниз по дороге была горка для катания на лыжах, на снегоходах (можно было в пятнадцать лет получить разрешение и взять кусок железа непотребного вида, который все еще мог ездить) или для «скользких» вечеринок, где все хватали санки или ранцы и срывались вниз с холмов. По выходным у кого-то всегда устраивали вечеринку, это зависело от того, насколько прогрессивных взглядов были родители, либо от того, знали ли они вообще о вечеринке.

Все пили пиво до достижения совершеннолетия, так как Тимминс – пьющий город. В консервативном городе это был ритуал. Наркотики там тоже были, хотя в Тимминс они пришли поздно. «Несмотря на то, что мы наблюдали вторжение Beatles по телевизору, у нас не было рок-н-ролл культуры, пока на киноэкране не появился Woodstock. – говорит Джон Эммс. – Это было настоящее открытие. Оно начало эру наркотиков в Тимминсе, в основном это были марихуана и ЛСД. До той поры на музыкальной сцене правил кантри старого стиля».

Наркотики были распространены среди подростков больше, чем их родители предпочитали верить. «Я знала разницу между черным и светлым гашишем, – говорила Шанайа журналу “Rolling Stone”. – Но музыка давала мне столько энергии и была такой хорошей – Supertramp, Rush и Pink Floyd. Мы собирались на Pink Floyd, и я говорила: "Вы, ребята, хотите положить что-то на язык, принять ЛСД, валяйте". В то же время, я, наверное, казалась всем очень энергичной. Я реально зажигала. Ко мне подходили и спрашивали: "Ты принимаешь наркотики или что?" Я никогда их не принимала, но выглядела так, будто принимала».

Несмотря на то, что Айлин не пробовала наркотики, у нее, как и у любого нормального подростка, были отношения с алкоголем. «Первый раз был, - сказала она. – Когда мне было тринадцать, и мои родители дали мне выпить, потому что мне было любопытно, как это на вкус. Думаю, это был какой-то праздник, потому что они выпивали, а они никогда нормально не пили, они никогда не держали алкоголь дома. Возможно, поэтому мне было так любопытно».

«Так что мой отец, будучи достаточно умным и зная, что в тринадцать лет дети начинают выпивать – экспериментировать и все такое – спросил: "Ну, хочешь попробовать?" И я ответила: "Да". В общем, я попробовала и сказала: "Гм, как вкусно". Хотя вообще-то мне не особо понравилось, и он спросил: "О, хочешь еще?"- "Конечно". Так что не знаю, сколько я выпила – не так уж много. Но, знаете, он хотел, чтобы я напилась, чтобы я ужасно себя чувствовала на следующий день. И это сработало, хорошо сработало. И я пела, хорошо помню, как я пела с моей гитарой, путала слова и падала со стула – я была пьяна. Помню это ощущение. А потом я пошла спать и меня вырвало. А они знали, они меня ждали, они пришли, помыли меня, обращались со мной как с ребенком, которым я и была. А на следующий день потешались надо мной».

В 1982 году Твейны приобрели маленький домик на Montgomery Avenue 42. Второй этаж сдавался в аренду, чтобы выплатить закладную на дом. Главный вход находился на уровне трех ступенек, и дверь открывалась прямо в маленькую комнатку с разбитым пианино слева от двери. Через нее открывался вход в настоящую кроличью нору из маленьких, сплетенных между собой комнат: маленькая гостиная вела в спальню Джерри и Шэрон и также – в кухню. Задний коридор вел в ванную и в крохотную комнатку, которую Джерри оборудовал под офис. Лестница рядом с кухней вела в полуподвал. «Комната отдыха» (размером около шести с половиной на десять футов) была занята, в основном, вещами мальчиков, принадлежностями для хоккея и барабанной установкой Марка. В стороне от нее было две спальни: переднюю занимали Марк и Дэррил, а заднюю – Айлин и Керри-Энн. Было мало свободного места, поэтому Айлин хранила все свои песни в картонной коробке под кроватью. (По словам Лоры Сьюрч, целая куча ее вещей – «включая песню, которую она написала обо мне» - потерялась во время переезда из Ханмера). В задней части подвала размещалась прачечная, в конце которой была обшарпанная зеленая дверь, за которой открывалась стена. Семья называла ее «дверью в никуда».

После возвращения в Тимминс зыбкие времена, угрожавшие браку Джерри и Шэрон, исчезли под натиском волн. Те, кто их знали, говорили о них, будто это был один человек, «Джерриишэрон». Они все время были вместе. Шэрон больше не нужно было, как во время своего первого брака, оказывать воздействие на Джерри; она стояла рядом с ним – и над ним – по праву. Это был не вопрос собственности.

«Они всегда были близки, я никогда не видела их друг без друга. – говорит Лиз Дьюбойс, девушка, которая наполовину оджибве, работавшая в Центре дружбы нации в Тимминсе. – Они были очень привязаны друг к другу. Знаете, как женатые пары разделяются надвое? Но это не их случай. Например, если их сыновья участвовали в турнирах по хоккею, они оба шли смотреть. Если Айлин выступала по выходным, они оба были там. Мне они казались парой, совершенно неразделимой, нерушимой».

Марк был долговязым мальчонкой, которому предстояло еще подрасти, когда Дэррил, будучи ниже ростом, уже был крепким как ногти. Оба были талантливыми хоккеистами, и хоккей был единственным видом спорта, который ценился. Несмотря на то, что их команду спонсировал местный магазинчик, торгующий видеопродукцией, оснащение не было дешевым, и за сезон расходы на поездки могли вылиться в пару тысяч баксов. Так же как на музыку Айлин, Шэрон и Джерри находили деньги, чтобы платить и за увлечение сыновей хоккеем.

«Я видела, как Джерри поддерживал своих детей; в индейской культуре так принято – поддерживать детей, потому что мы всегда говорим, что наши дети – следующее поколение. Он хорошо их учил». – говорит Лиз, чей младший брат играл в одной команде с Марком. Они с Керри-Энн частенько сидели на трибунах и болели за мальчиков. «У них не хватало денег, но я помню, что, если им нужны были новые пары коньков или что-то еще, они всегда могли купить их. Насколько я знаю, дети никогда не просили о большем. Марк бывал у нас по выходным и часто говорил что-то вроде: "Круто, у тебя есть видеоигра" и "Твоему отцу обязательно покупать всякие дорогие штуки, чтобы завлечь нас?"».

Хотя денег по-прежнему не хватало, Твейнам было здесь гораздо лучше, чем в Ханмере. В Тимминсе, помимо продуктовых магазинов, было лишь одно место, где пятнадцатилетняя девушка могла найти работу на полставки – McDonald’s. Среди подростков это было популярное место, как для сборищ, так и для работы, потому что Пиццерия Дона нанимала только людей постарше. Айлин натянула на себя синюю униформу из полиэстера и белую шапочку с синей полосой вокруг той стороны, которая закрывала ее волосы, и пошла работать за кассу. Платили ей по минимальному окладу – 2.30 канадских долларов в час, - но смены (с 11:30 утра до 3:30 дня по выходным и с 3.:30 до 7:00 вечера в будни) не мешали учебе в школе и выступлениям по вечерам. Когда она уходила из ресторана, она наполняла пакеты приправами – пакетиками с кленовым сиропом и кетчупом, - которые давали клиентам. «Это был самый дешевый способ их поучить. Но, наверное, меня все равно уволили бы, если бы поймали». Айлин оценила время, проведенное в McDonald’s, позднее комментируя: «Я научилась рабочей этике, этикету и дисциплине».

«Она очень быстро обслуживала клиентов и была с ними дружелюбна, - говорит Мериан Иловар, которая в то время готовила картофель фри. – Я помню, как однажды наше начальство решило простимулировать команду, и она получила звание "Улыбка недели". Единственной наградой за это была фотография над прилавком и бесплатный обед».

«Я знала, что она была певицей, потому что она упоминала об этом в течение тех шести месяцев, которые она проработала в McDonald’s, и Керри-Энн, которая работала там дольше, тоже упоминала об этом. Однажды она выступала на Escapade, и я проникла туда, чтобы на нее посмотреть. Айлин никогда не выделялась из толпы. Она носила простые обычные джинсы, рубашку и не красилась. На нее было приятно смотреть, но когда она улыбалась, это мгновенно отталкивало, потому что у нее была огромная щербинка между зубами».

Шэрон знала, что у звезд улыбка должна быть идеальной. Когда Айлин выросла, она выровняла все зубы. Она стеснялась из-за них. Проблема была врожденной – зубы между передними и глазными зубами так и не выросли, из-за чего четырем зубам пришлось занять пространство, предназначенное для шести. Ее статус индианки, который помогал при основных стоматологических проблемах, не действовал для косметических операций. Когда ей было шестнадцать, Твейны нашли деньги заделать щербинку в ее улыбке. «Айлин нужно было сделать массу ортодонтических операций. – говорит дантист из Тимминса Джерри Пáкет. - Мой коллега, Доктор Дэвис, также сделал несколько, и еще мой практикант, чтобы помочь со стоимостью, но все равно, чтобы сделать все, ей пришлось заплатить несколько тысяч долларов. Я использовал коронку с мостом, чтобы закрыть щербинку, но я знаю, что она переделывала это с тех пор».

Средняя школа Тимминса и профессионально-техническое училище с двенадцатью сотнями учеников приводили в уныние после уютной школы Кэпреол. В мае 1981 года, в конце десятого класса, школа переехала в новое здание на Theriault Boulevard. Все удобства были на высшем уровне с полностью оборудованным театром и несколькими хорошо-снаряженными музыкальными классами. Как и в Ханмере, Айлин никогда не подавала вида, даже не намекала учителям о том, как сильно ненавидела школу.

«Она пела по два-три вечера в неделю и приходила в класс на следующий день. – говорит Морин Якабуши, учительница английского языка в двенадцатом классе. – Она всегда стремилась выполнить работу и вовремя ее сдать. Она была добросовестной ученицей, хотя музыку она любила гораздо больше, чем английскую литературу».

Годы сокрытия обстоятельств жизни своей семьи сделали ее лицемерной. Она была бунтаркой, но никогда этого не показывала. Она прогуливала школу гораздо чаще, чем все себе представляли, потому что она была достаточно сообразительной для того, чтобы подделывать записки о болезни, написанные якобы ее матерью, чтобы скрыть свое отсутствие. «Я часто чувствовала себя невидимкой. – сказала она. – Я даже написала песню под названием "Я чувствую себя невидимой" (“Feeling Invisible” в оригинале на английском языке – прим. Carolina). Я была спортивной, увлеченной музыкой, но не особо общительной, и, я уверена, во многом это было от того, что я замкнулась в себе». Когда она пропускала уроки – особенно историю, которую она считала бесполезной, – она направлялась прямиком в музыкальный класс.

Ее учителя открыли в ней особые способности. «Ее талант был заметен уже тогда. – говорит Тони Сиккон, который преподавал музыку в последний год ее учебы. – У нее уже тогда было все, что нужно: голос, отдача и умение преподнести себя на сцене. Многим вещам нельзя научить, как, например, ее умение себя преподнести и тронуть людей своим талантом. У нас был духовой оркестр, в котором Айлин играла на трубе, но так как она могла петь, я переделал песню Пэт Бенатар “Hit Me with Your Best Shot” и убрал мелодию. Для выступления в театре мы объединили вокруг нее двадцать человек из оркестра; она стояла в центре и пела. Она сразила всех».

На какое-то время Айлин смогла затеряться в анонимности большей школы, но этого было недостаточно. Изменения в фигуре в тринадцать лет скрывать проще, чем при мальчиках старшего возраста. Айлин обожала спорт: она была в команде по легкой атлетике и также играла в соккер. Проблема была в том, что внимание привлекала ее грудь, а не атлетические способности. Мальчикам нравилось наблюдать, как у нее трясется грудь, а ее это страшно смущало. «Я очень любила спорт, – говорит она. – Но теперь я бегала в команде не как одна из ребят; я бегала с трясущейся грудью! Они смотрели на меня не как на члена команды, а как на девушку, и мне это не нравилось».

«Ребята в таком возрасте, знаете ли, могут пересекать черту. Они могут схватить за попу – они не думают, просто поступают импульсивно. – говорит она. – И такие вещи реально отталкивали меня от желания быть девушкой. В моей школе была одна девушка, которой это было безразлично. У нее была фигура, очень похожая на мою. У нее были очень пышные формы. Мы обе были в команде по легкой атлетике, и она просто оставляла все, как было. Ей было все равно. Она была естественна. И я помню, что о ней в то время думали. Я бы никогда не позволила так думать о себе».

«Я очень смущалась этих вещей, и делала все, что могла, чтобы спрятать то, что имела. Я стала носить слои одежды. Я стягивала грудь так, чтобы на поле, ребята смотрели на то, как я играю, а не как у меня там все трясется».

В школу она надевала мешковатые штаны и свитера, а порой даже два лифчика. «Физически я была девушкой, но для меня это ничего не значило, мне было безразлично. Я не думала о том, что мне предназначено быть девушкой. Меня заставлял негодовать тот факт, что между мужчинами и женщинами есть какая-то разница. Я просто хотела быть человеком. В жаркий летний день я надевала что-то поверх купальника и, только когда я заходила в озеро по колено, я сбрасывала это и ныряла». Эта натуральная стыдливость длилась годами, и даже в суперзвезде Шанайе Твейн есть что-то от той неловкой девочки-подростка, чувствующей себя некомфортно в собственном теле. Она никогда не ходит с напыщенным видом, присущим физически и сексуально уверенным в себе.

Как любой девушке, Айлин нравилось, когда мальчики были в ней заинтересованы, хотя ее раздражало их юношеское мямлинье и унижало то, что во время беседы они смотрели на вырез на кофте, а не в глаза. Предрассудки маленького городка – родители одного мальчика, с которым она встречалась, запретили ему видеться с ней, когда узнали, что она из индейской семьи – и амбиции тоже раздражали. В ответ она жестоко обходилась с мальчишками.

«В подростковом возрасте я была как камень, я была такой же холодной и черствой, так что была не особо приятной. – говорит она. – Я собиралась достичь в жизни всего, чего хотела, и ничто не могло меня остановить. У меня было несколько отношений с мальчиками, когда я говорила совершенно честно: "Я хочу, чтобы ты знал, что я не сильно привязываюсь к людям. Моя карьера на первом месте. Если будет возможность, я уйду". Я разъясняла эти вещи с самого начала. Когда переносишь все тяготы жизни, то понимаешь, чего ты не хочешь повторять, и я знала, что если я собираюсь стать независимой, финансово независимой, то никогда нельзя полагаться на кого-то другого, потому что у меня и не было человека, на которого можно было положиться».

Ей было семнадцать, когда она лишилась невинности с Майком Чаботом. Она была достаточно здравомыслящей, чтобы не рисковать. «Я несколько старомодна, - рассказала она журналу “FHM”. – Так что я никогда не считала, что это должно произойти на вечеринке. Я не пила, все было хорошо продумано, и я просто решила для себя: "Хорошо, теперь буду экспериментировать". И это было приятно».

Такое отношение к сексу плюс отстраненность от многих своих почитателей создали Айлин репутацию равнодушной и высокомерной особы. Ей было сложно завести близких подруг, чьи основные интересы – парни и шмотки – ее не вдохновляли. Она подружилась с Синтией Хейген, но лучше всего складывались дружеские отношения с парнями – в случае чего, они никогда не перекладывали ответственность на нее.

«Она не была застенчивой, но не была и центром внимания. Это не тот человек, при входе которого в комнату, все вдруг замолкали. Я считал ее очень симпатичной, хотя она не была вульгарной и одевалась довольно просто», - говорит Брайан Хёрст, который учился классом выше. Впервые он встретил Айлин в драматическом кружке, который он посещал, чтобы получить дополнительную оценку. «Это был довольно свободный урок. Мы делали всякие задания на ассоциацию – например, притворялись, что мы в лифте. Она уже была исполнительницей, но это позволило ей улучшить свои способности выступать перед людьми».

Брайан также играл на лидирующей трубе в духовом оркестре. Айлин играла на четвертой трубе, исполняя типичный для средней школы материал, темы из фильмов и такие хиты группы Beatles как “Eight Days a Week”. «Она могла издавать шум, но не была лидирующим трубачом. – говорит Брайан. – Она лучше поет, чем играет на трубе».

Он знал это еще до их знакомства. В Средней школе Тимминса рядом с главной комнатой для репетиций была парочка помещений для тренировки. «Однажды во время тренировки оркестра, - говорит Брайан. – Было очень шумно, потому что люди настраивали свои инструменты, и наш дирижер постукивал на сцене, чтобы привлечь наше внимание…но когда стало тихо, мы услышали, как Айлин и Керри-Энн поют какую-то кантри-песню. Джо Белинкис, учитель музыки, поднял палец, и мы слушали их несколько минут. Потом он улыбнулся, и мы начали играть. Вокруг все издавали ужасный шум, а она где-то вдалеке создавала красивую музыку».

Лучшим другом Брайана был Рик Томпсон («мы познакомились в столовой»), который играл на тубе в духовом оркестре, но имел амбиции выше этого. И Рик, и Айлин выступали с Timmins Youth Singers («молодыми певцами Тимминса» - по-видимому, это название коллектива – прим. Carolina). Благодаря их обоюдной любви к музыке, Айлин и двое ребят стали близкими друзьями, и никто из них не ставил это под сомнение, беря в расчет пол. Когда она расслаблялась, она была болтушкой, как и ее мама. Она была, по воспоминаниям Рика, компанейской. «Если очень светлые люди, а есть мрачные. Она всегда была светлее всех нас. Ей нравилось быть в курсе того, что происходит вокруг нее. Если она начинала смеяться, это было что-то - все в помещении смеялись до упаду. У нее был заразительный смех, и она любила им пользоваться. У нее был взрывной смех. Когда она хотела начать говорить, она становилась очень воодушевленной, шпарила со скоростью миллион миль в час. Она радовалась жизни. Она ко всему относилась страстно и с энтузиазмом. Она не скрывала свои чувства от нас, и мы также не скрывали свои от нее. Она называла меня своим Большим мишкой, потому что у нас всегда были крепкие объятья».

«Она всегда была одной из парней. Однажды, когда ей было около семнадцати, она захотела устроить вечеринку с нами. "Давайте, давайте пойдем к Брайану и выпьем парочку бутылок пива". Тогда мы были закаленными северо-онтарийскими любителями пива. Она пришла. Она всегда была хрупкой и худенькой, пропорциональной и привлекательной, симпатичной девушкой, но для нас она всегда была приятелем. Короче, она выпила парочку бутылок пива, и все…она отрубилась. Она совершенно не могла себя контролировать. Я попытался ее нести – казалось, она почти ничего не весила, но на деле была ужасно тяжелой, и я не мог поднять ее с пола. Так мы вдвоем дотащили ее до кровати Брайана, закрыли дверь, посмеялись на ней и продолжили свой праздный путь, допив оставшиеся бутылки».

В средней школе Тимминса были все условия, но даже этого не хватало, чтобы унять ее желание. Во времена ее юности ее жизнь вращалась вокруг музыки. Она всегда знала, чем будет заниматься, по воспоминаниям Вика Пауэра (мэра Тимминса 1983-2000 и с 2003 до сих пор): Я был ее руководителем, встречаться и обсуждать со студентами перспективы карьеры и дальнейший учебы было моей работой. Я всегда поражался тому, что она знала, чего хотела, и что много где успела побывать, будучи еще подростком. Мне не нужно было ее вести, она всегда знала, куда шла».

«Я ненавидела школу. – говорит она. – Я бы не хотела это повторить. Всем, чем я хотела заниматься, была музыка, поэтому последнее, что я хотела делать, так это терять время на уроках, и я до сих пор не изменила свой взгляд на это. Когда у ребенка есть талант, нужно позволить ему сконцентрироваться на нем, учить то, что он хочет, позволить развивать его. Я не хотела находиться в школе. Думаю, единственное, чему она меня научила, это некой дисциплине».

«Оглядываясь назад, я теперь думаю, что да, я могла наслаждаться юностью больше, гораздо больше. Но тогда мне было бесполезно это говорить, потому что я была слишком увлечена музыкой, и это было единственное, что меня интересовало. Я нацелила себя на музыку. Я хотела быть лишь на репетициях с оркестром, писать песни или петь. Мне нравилось репетировать с оркестром, я любила писать песни и все такое, но я не хотела быть на первом плане; кстати, мне это вовсе не нравилось. Мне пришлось этому учиться, это заняло много времени. Но музыка занимала мои мысли каждый час дня, и мне этого хватало, я не понимала, чего лишала себя, не желая общаться с другими детьми, потому что, в основном, люди, с которыми я общалась, были старше. Они не учились в школе, они были взрослыми. Я много пропустила, но я не сожалею».

Следующий большой прорыв Айлин случился через восемнадцать месяцев после возвращения в Тимминс. Она отчаянно хотела присоединиться к местной рок-группе, и слышала о четырех ребятах, объединившихся под названием Longshot, Одним зимним вечером, когда она работала в McDonald’s, они зашли после репетиции…и не обратили на нее внимания. «Мы зашли поесть после репетиции, - говорит Майк Чабот. – И Айлин была за кассой. Она сказала: "Вы, ребята, из группы, не так ли?" Не зная, что она уже выступала на шоу Томми Хантера, мы просто кивнули и проигнорировали ее».

Ее мама убедила ее поучаствовать в ежегодном телемарафоне, который показывали по местной теле-станции CBC. По случайному стечению обстоятельств, Longshot решили сделать паузу во время репетиции и включили телевизор, «чтобы посмотреть, кто там решил подурачиться. И там пела одна девушка, – говорит Дэйв Хартт, который не узнал в ней кассиршу из ресторана бургеров. – И у нее был потрясающий голос. Я сказал: "Парни, надо ее к нам в группу"».

<<<Предыдущая глава || Следующая глава>>>

Автор Robin Eggar

Перевод на русский язык сделала Carolina

shania.net.ru © 2005-2009